ПРОГУЛКИ ПО ВЫСТАВКЕ: «СТЕКЛЯННЫЕ ИСТОРИИ». Автор: Орлова И.А.

Объявление

Научные исследования и
разработки сотрудников музея

ПРОГУЛКИ ПО ВЫСТАВКЕ: «СТЕКЛЯННЫЕ ИСТОРИИ». Автор: Орлова И.А.

    Как искрятся и сверкают стеклянные изделия в музейной витрине! Какую причудливую игру света и тени дают на их поверхности рефлексы от синего фона и специальной подсветки! Но не стоит забывать и об их исторической уникальности, так как прибыли эти экспонаты в Александров из одного из крупнейших музеев нашей страны и мира – Государственного Эрмитажа. И прежде, чем они оказались в выставочном зале музея-заповедника «Александровская слобода», они прошли через сотни рук на протяжении почти трех столетий.
Воплотился в них опыт русского народа и времен Киевской Руси, чудом сохраненный во времена монгольских завоеваний, и медленно возрождавшееся мастерство последующих поколений русских ремесленников. Археологические находки, в том числе и на территории Александровского кремля, говорят о наличии стеклянных вещей, по крайней мере в царском обиходе, и в 16-м веке.
    Но настоящая история русского стеклоделия началась в веке17-м, когда потребность в этих вещах начала быстро распространяться в русском обществе. Первые предприятия создавались иностранцами, были очень небольшими (насчитывалось 6-8 мастеров), работали только в летние месяцы. Как только заканчивался срок контракта, иноземцы возвращались на родину и предприятие прекращало свое существование.
    Выдающуюся роль в истории русского художественного стеклоделия сыграл завод, основанный в 1668 году по инициативе царя Алексея Михайловича в селе Измайлово под Москвой. Это предприятие должно было изготавливать посуду для царского двора, поэтому для работы на нем были собраны лучшие иностранные и появившиеся к тому времени русские мастера. Как и во всей Европе, они подражали сначала стеклу, производившемуся в Венеции, затем пришла мода на гравированное Богемское стекло.
     Новый этап в истории русского стеклоделия начался в начале 18 века с образованием близь Санкт-Петербурга двух новых заводов – в Ямбурге и его окрестностях. Так как дело оказалось весьма прибыльным, то уже в 1717 году они упоминаются как собственность Александра Даниловича Меньшикова, который не упускал ни малейшей возможности нажиться. После опалы светлейшего князя предприятия переходили от одного владельца к другому, пока не были «переданы в казну».
    Их оборудование и мастера достались Петербургскому казенному заводу. На нем выдували посуду, лили зеркальные стекла и тут же их шлифовали и гравировали.. Часть продукции выполнялась по заказам царского двора, другая поступала в продажу. Основной продукцией были резные кубки, бокалы, стаканы, штофы, чайники. У каждого из мастеров-граверов были свои излюбленные сюжеты и приемы работы, которые давали возможность украшать стеклянные изделия.
     Среди этого многообразия особенно ценились умения не только «резать» гербы и вензеля, но и портреты царственных особ. Первыми на кубках появились изображения императрицы Анны Иоанновны. Если учесть, что на протяжении всего 18-го века хрустальная посуда с гравированным рисунком чаще украшала интерьеры, чем использовалась по прямому назначению, то такие портретные кубки с самого начала рассматривались, как подарки и награды.
    Традиции «аннинского времени» были продолжены Елизаветой Петровной, при которой страсть к тиражированию «лика» самодержавной власти становится безудержной. Для этой цели используются все, какие только возможно, средства, техники и материалы. Одним из них становится стекло – материал, любимый дочерью Петра Великого не меньше, чем фарфор. Не случайно, что самая знаменитая впоследствии в России династия производителей стеклянных изделий – Мальцовы – начала создавать обширную сеть своих предприятий именно в это время. И императорский указ 1747 года, которым запрещалось строительство стекольных и железных заводов около Москвы и Петербурга в целях сохранения лесов, привел к переводу их главного производства во Владимирский уезд на речку Гусь.
    Создание шедевров с изображением императрицы допускалось только на Петербургском стекольном заводе и поручалась работа только лучшим мастерам-граверам. Тем более, что вопрос с изображениями Елизаветы Петровны обстоял не просто.
    В ее молодости портреты цесаревны Елизаветы, первой красавицы русского двора, писали и зарубежные, и русские художники. Но одно обстоятельство свято должно было соблюдаться: Елизавета Петровна не любила, когда ее изображали в профиль, так как была глубоко убеждена, что при этом пропадает ее замечательная красота и на первый план выступает ее «курносость».
Но достигнув возраста 35-ти лет, будучи уже императрицей, Елизавета Петровна впервые в истории России, ввела художественную цензуру на изображения царственных особ. Она начала замечать, что стареет, изменения в лице не могли замаскировать ни роскошные платья, ни блеск бриллиантовых украшений. Поэтому и последовал вызвавший в русском обществе удивление высочайший указ: в качестве образца для всех мастеров утверждалась гравюра на основе портрета, выполненного академическим художником Иваном Соколовым. В портретах могли меняться платья, украшения, атрибуты, но не лицо.
   Толчком к такому необычному указу послужила история с гравюрой, выполненной в 1742 году чиновником Большой Таможни в Санкт-Петербурге Кононом Тимофеевым. Для него гравировальное дело было не только, выражаясь современным языком, «хобби», но и источником, хоть и небольшого, но дохода. После окончания основной работы он запирался в своей каморке и предавался любимому делу: водил по медным доскам иглой, процарапывая рисунок, и с помощью небольшого пресса печатал гравюры. Его работы удостаивались даже похвал профессиональных художников. Свои работы Конон охотно дарил друзьям, а некоторые отдавал для продажи в лавки. Страстный любитель правды не только в таможенной службе, но и в своем увлечении, Тимофеев любил «подправлять» оригиналы, с которых делал гравюры, если обнаруживал, что что-нибудь в них не соответствует действительности.
    Императрицу Елизавету Петровну Тимофеев не раз видел в таможне. Она любила приходить туда, когда прибывали корабли с иноземными товарами, которые могли заинтересовать ее, как большую любительницу модных нарядов. Обожаемой им императрице скромный чиновник решил посвятить одну из самых лучших своих гравюр, изобразив ее в коронационном наряде.
Однако, обнаруживший гравюру в одной из лавок близь Московского Кремля профессор Академии Наук Яков Штеллин оказался о ней совсем другого мнения. Он пришел в ужас от попавшего в его руки изображения, скупил все выставленные для продажи портреты и, загнав лошадей, в два дня доставил их императрице. Чтобы не оскорбить Елизавету Петровну и в тоже время выразить свое бурное возмущение он придумал для гравюры определение: «омерзительно великолепная».
     Гневу императрицы не было предела. Она отменила придворные спектакли и балы, приказала обыскать все лавки и конфисковать неудачные портреты, «сыскать», кто из придворных и жителей Петербурга уже успел купить их, и так же забрать. Все они подлежали сожжению. Чудом сохранилась одна гравюра, которая ныне хранится в главной библиотеке Санкт-Петербурга.
Решилась и судьба Конона Тимофеева: его арестовали прямо на таможне, долго и мучительно пытали, добиваясь признания в злом умысле, сочли зловредным заговорщиком, засекли до смерти. В ночь перед переворотом 25-26 ноября 1741 года цесаревна Елизавета, молясь, дала клятву: если задуманное ею предприятие удастся, то она не подпишет за всю свою жизнь ни одного смертного приговора. Так оно, собственно говоря, и случилось, ибо неугодные ей «зловредные заговорщики» умирали «своей смертью» в застенках Тайной Канцелярии.
    Художники и стремились получить заказ на изображение «высочайшей особы», и боялись неудовольствия Елизаветы Петровны, если ей что-то не понравится. Боже упаси даже намека на «курносость»! Поэтому и «потерпел фиаско» со своим гравированным портретом Шмидт, хотя и трудился над ним три года. Императрица посмотрела его работу и осталась недовольна: художник перестарался, нос ей показался чересчур длинным.
     В музее-заповеднике Царского Села хранится совершенно уникальное изображение Елизаветы Петровны: портрет императрицы, написанный при ее жизни художником Л. Караваком, «вшит» в общий холст, исполненный другим художником – Г.Бухгольцем.
    С живописными и гравированными портретами все было понятно. Но как быть с медалями, деньгами и стеклом, где существовала устойчивая традиция профильного изображения? Решено было сделать для них исключение: ведь они были мелкими, носили достаточно обобщенный характер, длина и форма носа большой роли здесь не играли.
Обобщенность доходила до такой степени, что иной раз отличить на кубке портрет Елизаветы Петровны от портрета Анны Иоанновны можно только по отдельным деталям, да вензелю, выгравированному на противоположной стороне.
    Но как изящны бывали окружавшие портреты гравированные травы и цветы, реже – военные и государственные атрибуты! С какой любовью выводили мастера причудливо изогнутые веточки, «ромашки» и «маргаритки», иноземные «тюльпаны» и «гвоздики»! Какими нарядными делали эти предметы росписи золотом и эмалями!
Такой кубок ценили и как награду за верную службу, и как дипломатический подарок. Вспомним, что «Елизаветинское время» называют временем наивысшего торжества русского гравированного стекла и отдадим дань уважения русским мастерам, сумевшим поднять его на столь высокую ступень.

Старший научный сотрудник музея-заповедника
«Александровская слобода» Орлова И.А.
Назад
scroll